2017 11/01

У Школу Правоў Чалавека прыходзіць шмат актывістаў, у тым ліку і з палітычных групаў. На сэмінарах яны раптам разумеюць, што абарона правоў чалавека – гэта не палітыка.

Адзін з такіх людзей неяк сказаў на сэмінары:

«Ой, я раптам зразумеў, што можна быць праваабарончым актывістам і займацца правамі чалавека, а можна асобна – палітыкай».

У ягонай галаве гэтыя два заняткі заўсёды былі ў адной катэгорыі.

Адна з галоўных задачаў для мяне складаецца ў тым, каб правесьці выразную мяжу паміж палітыкай у значэньні “politics”, калі скарыстацца ангельскай тэрміналёгіяй, і палітыкай у значэньні “policy”, гэта значыць сацыяльнай палітыкай, якой мы, уласна, і займаемся.

Я заўсёды імкнуся падкрэсьліваць, што мы ня ўдзельнічаем у барацьбе за ўладу, гэта наогул не нашая сфэра. А вось пры любой дзейнай уладзе зьмяняць сытуацыю да лепшага – гэта як раз пра нас.

Мы ажыцьцяўляем маніторынг судоў, турмаў, паліцыі, экалёгіі – словам, усяго таго, што адказвае звычайным грамадзкім патрэбамам.

Мы выбудоўваем адносіны з чыноўнікам: у нашу задачу не ўваходзіць зрынуць яго, мы спрабуем ўсталяваць зь ім партнэрскія адносіны й разам мяняць сьвет да лепшага.

Гэта, вядома, даволі нязвыклы падыход. Людзі ў асноўным прызвычаіліся да мітынгаў, дэманстрацыяў: «Далоў!», «Даёш!» …

Будаваць доўгатэрміновае супрацоўніцтва неверагодна складана, таму мы спрабуем тлумачыць маладым актывістам, што актыўны грамадзянін – гэта, перш за ўсё, адказнасьць і штодзённая праца. Умоўна кажучы, актыўны грамадзянін – гэта «дрэсіроўшчык улады» …

***

Усе прымаўкі накшталт «закон што дышаль» – не што іншае, як спроба заявіць, што ёсьць права й законы, але яны існуюць для дурняў, а рэальнае жыцьцё іншае.

Вось гэта падзел у штодзённай сьвядомасьці на жыцьцё й права, уяўленьне пра тое, што права гэта ня тое, што дапамагае нам жыць кожны дзень, а нешта асобнае, замінае.

Праўны нігілізм – цяжкая штука, а значыць, спатрэбяцца гады для зьмены сьвядомасьці людзей і інстытуцыяў.

Я разумею, што цяжка давяраць судовай сыстэме, пакуль яна ў такім стане. Аднак важна разумець, што яна ў такім стане менавіта з-за нашага да яе стаўленьня. Гэта замкнёнае кола: пакуль мы будзем ставіцца да яе як да калу, тлумачыць гэта тым, што «а там усё роўна няма праўды», усё застанецца на сваіх месцах. Калі лічыцца, што ў судзе ўсё адно няма праўды, то мы ніколі не даб’ёмся таго, каб праўда там была, бо атрымліваецца, што ў нас няма такой мэты.

Калі, выкажам здагадку, дзевяціклясьнік задае пытаньне: «Што такое справядлівы суд?» – Яму часьцей за ўсё адказваюць, выкарыстоўваючы тэрміны «вінаваты», «апраўданьне», «пакараньне» ды іншае.

Так становіцца ясна, што для абывацеля суд – гэта заўсёды крымінальны суд. Абывацель не ўспрымае яго ў якасьці незалежнага арбітру, да якога мы зьвяртаемся ў выпадку неабходнасьці ўсталяваць юрыдычную ісьціну, факт, сваяцтва й да т.п.

У грамадзтве зусім адсутнічае ўяўленьне пра суд, які выконвае ролю незалежнага арбітру. Суд ўспрымаецца як рэпрэсіўная функцыя.

***

Судзьдзі – гэта слугі грамадзтва, гэта мае слугі, а не вышэйшая сакральная сіла, якая зь мяне пераважае й мяне рэпрэсуе.

Паколькі яны служаць мне на мае грошы, я магу кантраляваць тое, што яны робяць.

У нас даўно ўжо няма юрыспрудэнцыі, паўсюдна распаўсюджана іншая навука, легістыка.

Справа ў тым, што ў латыні ёсьць два розных кораня: “lex” (таксама “legis”) – гэта закон, а “justitia” – гэта справядлівасьць. У нашых унівэрсытэтах даўно вучаць не справядлівасьці, а выкананьню законаў. Дыплёмы атрымліваюць легісты, а не юрысты.

Юрыст стаіць на варце справядлівасьці, а легіст – на варце закону. Гэта дзьве розных карціны сьвету. Сапраўдны юрыст – той, хто імкнецца зрабіць сьвет больш справядлівым, тады як легіст проста выконвае законы.

Я прыходжу на юрыдычныя факультэты нашых ВНУ, і што я бачу там часьцей за ўсё?

Надпіс “Dura lex sed lex” – “Закон суворы, але гэта закон».

Пры гэтым ніхто побач не павесіць шыльду пра тое, што, наогул, дадзенае выказваньне страціла ўсялякую сілу пасьля Нюрнбэргскага працэсу. Бо ў нацыскай Германіі дзейнічалі злачынныя законы, і іх выкананьне было прызнана злачынствам. Так што фраза была добрая да Нюрнберга, але пасьля яго яна абсурдная.

***

Усе людзі надзелены нейкім іманэнтнай уласцівасцю, і таму нават самы жудасны чалавек, будзь ён злачынец, тэрарыст, фашыст, Брэйвік які-небудзь, – ён усё роўна чалавек.

Калі ён зьдзейсьніў злачынства, ён павінен сядзець у турме, павінен панесьці пакараньне, але пры гэтым яго нельга кожны дзень трымаць у яме, біць, гвалтаваць і карміць памыямі, таму што ён чалавек.

Гэты дыскурс аб годнасьці чалавека зьяўляецца адным з самых важных. Мы павінны гаварыць пра права, але мы таксама заяўляем, што людзі – гэта людзі. Самае страшнае ў прапагандзе – гэта дэгуманізацыі.

***

Ўвасабленьню многага ў жыцьцё перашкаджае «валтузня» вакол «замежных агентаў».

Я лічу дадзены тэрмін шкодным і несумленным.

Хто такі «агент»?

Згодна з Грамадзянскім кодэксам, гэта “той, хто дзейнічае ад імя й па даручэньні прынцыпала».

Хто й што нам даручаў?

Калі я атрымліваю нейкія сродкі, яны выдаткоўваюцца на нашыя ўласныя праэкты. Я не выконваю ніякіх агенцкіх пагадненьняў.

Можа быць, Рада Эўропы, куды ўваходзіць Расея, – гэта замежны агент? Ці ААН?

Калі б мне сказалі, што наша арганізацыя – агенты ААН, я б адказаў:

«Так, мы дзейнічаем у духу Усеагульнай дэклярацыі правоў чалавека па даручэньні будучыні чалавецтва».

Я агент той будучыні, якую я хацеў бы ўвасобіць у жыцьцё, будучага, дзе выконваюцца правы чалавека, дзе людзі дапамагаюць адзін аднаму і, дзе несумненнай каштоўнасьцю зьяўляецца салідарнасьць пакаленьняў і кантынэнтаў.

*
*
(ПЕРАКЛАД, рас.)

Андрей Юров: о Школе Прав Человека, гражданском обществе, юриспруденции и давлении властей на коллег

В Школу Прав Человека приходит много активистов, в том числе и из политических групп. На семинарах они внезапно понимают, что защита прав человека — это не политика.

Один из таких людей как-то сказал на семинаре:

«Ой, я вдруг понял, что можно быть правозащитным активистом и заниматься правами человека, а можно отдельно — политикой».

В его голове эти два занятия всегда были в одной категории.

Одна из главных задач для меня состоит в том, чтобы провести четкую границу между политикой в значении “politics”, если воспользоваться английской терминологией, и политикой в значении “policy”, то есть социальной политикой, которой мы, собственно, и занимаемся.

Я всегда стараюсь подчеркивать, что мы не участвуем в борьбе за власть, это вообще не наша сфера. А вот при любой действующей власти менять ситуацию к лучшему — это как раз про нас.

Мы осуществляем мониторинг судов, тюрем, полиции, экологии — словом, всего того, что отвечает обычным общественным потребностям.

Мы выстраиваем отношения с чиновником: в нашу задачу не входит свергнуть его, мы пытаемся установить с ним партнерские отношения и вместе менять мир к лучшему.

Это, конечно, довольно непривычный подход. Люди в основном привыкли к митингам, демонстрациям: «Долой!», «Даёшь!»…

Выстраивать долгосрочное сотрудничество невероятно сложно, поэтому мы пытаемся объяснять молодым активистам, что активный гражданин — это, прежде всего, ответственность и ежедневная работа. Условно говоря, активный гражданин — это «дрессировщик власти»…

***

Все поговорки наподобие «закон что дышло» — не что иное, как попытка заявить, что есть право и законы, но они существуют для дурачков, а реальная жизнь другая. Вот это разделение в обыденном сознании на жизнь и право, представление о том, что право это не то, что помогает нам жить каждый день, а нечто отдельное, мешает.

Правовой нигилизм — тяжелая штука, а значит, потребуются годы для изменения сознания людей и институтов.

Я понимаю, что трудно доверять судебной системе, пока она в таком состоянии. Однако важно понимать, что она в таком состоянии именно из-за нашего к ней отношения. Это замкнутый круг: пока мы будем относиться к ней как к дерьму, объясняя это тем, что «а там всё равно нет правды», всё останется на своих местах. Если считается, что в суде всё равно нет правды, то мы никогда не добьемся того, чтобы правда там была, ведь получается, что у нас нет такой цели.

Если, предположим, девятиклассник задает вопрос: «Что такое справедливый суд?» — ему чаще всего отвечают, используя термины «виновный», «оправдание», «наказание» и прочее. Так становится ясно, что для обывателя суд — это всегда криминальный суд.

Обыватель не воспринимает его в качестве независимого арбитра, к которому мы обращаемся в случае необходимости установить юридическую истину, факт, родство и т.п.

В обществе совершенно отсутствует представление о суде, выполняющем роль независимого арбитра. Суд воспринимается как репрессивная функция.

***

Судьи — это слуги общества, это мои слуги, а не высшая сакральная сила, которая надо мной довлеет и меня репрессирует.

Поскольку они служат мне на мои деньги, я могу контролировать то, что они делают.

У нас давно уже нет юриспруденции, повсеместно распространена другая наука, легистика.

Дело в том, что в латыни есть два разных корня: “lex” (также “legis”) — это закон, а “justitia” — это справедливость. В наших университетах давно учат не справедливости, а выполнению законов. Дипломы получают легисты, а не юристы.

Юрист стоит на страже справедливости, а легист — на страже закона. Это две разных картины мира. Настоящий юрист — тот, кто стремится сделать мир более справедливым, тогда как легист просто исполняет законы.

Я прихожу на юридические факультеты наших вузов, и что я вижу там чаще всего?

Надпись “Dura lex sed lex” — «Закон суров, но это закон».

При этом никто рядом не повесит табличку о том, что, вообще-то, данное высказывание утратило всякую силу после Нюрнбергского процесса. Ведь в нацистской Германии действовали преступные законы, и их исполнение было признано преступлением. Так что фраза была хороша до Нюрнберга, но после него она абсурдна.

***

Все люди наделены неким имманентным свойством, и поэтому даже самый ужасный человек, будь он преступник, террорист, фашист, Брейвик какой-нибудь, — он все равно человек.

Если он совершил преступление, он должен сидеть в тюрьме, должен понести наказание, но при этом его нельзя каждый день держать в яме, бить, насиловать и кормить помоями, потому что он человек. Этот дискурс о человеческом достоинстве является одним из самых важных.

Мы должны говорить про право, но мы также заявляем, что люди — это люди. Самое страшное в пропаганде — это дегуманизация.

***

Воплощению многого в жизнь мешает «возня» вокруг «иностранных агентов».

Я считаю данный термин вредным и нечестным.

Кто такой «агент»?

Согласно Гражданскому кодексу, это «тот, кто действует от имени и по поручению принципала».

Кто и что нам поручал?

Когда я получаю какие-то средства, они расходуются на наши собственные проекты. Я не выполняю никаких агентских соглашений.

Может быть, Совет Европы, куда входит Россия, — это иностранный агент? Или ООН?

Если бы мне сказали, что наша организация — агенты ООН, я бы ответил:

«Да, мы действуем в духе Всеобщей декларации прав человека по поручению будущего человечества».

Я агент того будущего, которое я хотел бы воплотить в жизнь, будущего, где соблюдаются права человека, где люди помогают друг другу и, где несомненной ценностью является солидарность поколений и континентов.

 

Андрэя Юраў,
сацыяльны філёзаф, праваабаронца, ляўрэат прэміі Нідэрляндскага Гэльсынскага Камітэту

Паводле афіцыйнай старонкі ў Фэйсбуку праваабронцы,
Падрыхтаваў Алесь ЛЕТА,
Беларускі Праўны Партал,
www.prava-by.info

На фота: Андрэй Юраў.
Фота – з старонкі ў ФБ аўтара.

Цэтлікі: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

One thought on “Андрэй Юраў: пра Школу Правоў Чалавека, грамадзкую супольнасьць, юрыспрудэнцыю й ціск уладаў на калегаў”

  1. Balashov says:

    ___123___Андрэй Юраў: пра Школу Правоў Чалавека, грамадзкую супольнасьць, юрыспрудэнцыю й ціск уладаў на калегаў | Беларускі Праўны Партал___123___

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *


*

You may use these HTML tags and attributes: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>